Сидит мужик на тротуаре в синих шортах и желтой майке. Он тянет резину. Просто сидит и тянет ее. Прохожие смотрят на него с удивлением, спрашивают, мол, ты чего это делаешь? Занялся бы чем-нибудь полезным, дом построил, например, или дерево посадил. А то сидишь на тротуаре и фигней маешься. Сделай что-нибудь полезное, доброе, вечное. А то так и жизнь пройдет, а ты ничего не успеешь. Расселся тут, понимаешь. Тебе, что делать нечего? Занялся бы семьей, сводил бы их в театр, кино или на выставку. Или возьми книжку почитай, а то дурью маешься, взрослый же человек. Зачем тебе это надо? Зачем? Зачем?
— Я тяну время, — ответил им мужик, не отрываясь от своего занятия.
Живет обычный человек
Живет обычный человек. Живет как все, ничем не выделяется, ходит на работу в сером костюме, плаще и кепке тоже серой. Утром просыпается, выпивает чашку чая, едет на троллейбусе, а потом на метро, на работу, отрабатывает свои восемь часов, едет на метро, а потом на троллейбусе, домой, где его ждут дети — двоечники и лоботрясы и не в меру разжиревшая жена. Так год за годом, день изо дня. И все человека устраивает. Он живет в своем мире, в котором ему хорошо и уютно. Ничто ему не угрожает. Он доволен и счастлив. Стабильность.
Но в один прекрасный день у человека появилась мечта: полететь. Полететь в небо, как птицы, раствориться в необъятном свободном просторе синего неба, где только ты и ветер наперекор. Необъятное синее полотно настолько очаровало мысли человека, настолько выбило его из колеи, что он не мог ни спокойно жить, ни работать. Во сне он летал. И каждый сон он смаковал, каждый глоток сна был для него творением Диониса, каждая минута ночных приключений поглощала человека целиком. Его ничего не интересовало, только лишь его мечта.
Прекрасное летнее утро. Солнышко и все такое. Человеку плевать на чай, работу, жену, детей и на в спешке слетевший тапочек где-то между седьмым и восьмым этажами. Еще пара лестничных ступенек вверх до синего неба, свободы, мечты. Черная дверь открылась быстро — ногой. А край крыши, как граница меж двумя мирами, миром серого существования и миром сказочной мечты, мечты, которая вот-вот сбудется, осуществится. Лишь взмах руки, как взмах крыла, и шаг до… кровавого месива.
Синие линии
Синие линии на бумаге. Непонятные, необоснованные, произвольные. Некоторые из них прямые, некоторые пересекаются, некоторые волнистые, некоторые настолько удалены друг от друга, что никогда не встретятся с им подобными. Некоторые длинные, некоторые настолько маленькие, что невооруженным взглядом видно лишь точку. Есть и такие, что состоят из точек. Живут своей жизнью, не пересекаясь с другими мирам, другими фигурами, нарисованными на других листах. И никто не знает причин их возникновения. Даже сам автор не знает. Да и не помнит он, что рисовал их. Они просто есть. Это факт, действительность, реальность. Многие пытались разгадать их суть, суть их существования, но все попытки были тщетны. Синие линии просто есть.
Где начало каждой линии? Куда они направлены? Что они означают? Каково их предназначение? Что означают их формы? Почему они синие? Каково их будущее? Зачем их создали? Что они говорят? Что они делают именно здесь? Почему они отличаются друг от друга? Почему они отличаются от нас? Почему именно линии? Почему они хаотично разбросаны? Почему они так привлекают внимание? Почему они заставляют задуматься? Почему я он них написал?
Последняя глава
Мысли, образы, словосочетания, словно тысячи иголок или сотни ножей одновременно, колют мозг. Дичайшая боль. Хочется раскроить череп, достать это серое вещество и выбросить на помойку. Чтобы не болело, чтобы было легко и свободно, чтобы больше ничего не причиняло дискомфорт. Но боль обезумевшей змеей распространяется по всему телу по нервным окончаниям, заставляя мясной манекен биться в конвульсиях. Приступы тошноты зловонной маслянистой массой исходят наружу, на только что вымытый пол. Боль проходит через шейные позвонки, сковывает в причудливой гримасе лицо. На человека страшно смотреть — на гримасе застыла маска дикого ужаса. Боль распространяется через спину на руки. Пальцы скрючиваются, жилы в руках могут просто-напросто лопнуть. Синие вены чернеют отвратительными пятнами, а боль продолжает опускаться вниз, поражая сердце, легкие и прочие органы. По вегето-сосудистой системе гуляют спазмы, словно тысячи ватт электрического тока пронзают скукоженное тело, заставляя мышцы снова расслабиться, а затем сковывают импульсом конвульсии тело, из которого попытались выйти нечистоты. Изо рта, носа и ушей течет кровь, сердце вмиг замирает, наступает смерть. Занавес.
Кукла
Иногда забавно копать яму. Вырываешь метр за метром, слой за слоем. Откапываешь различные похороненные предметы, словно смотришь старинные фотографии людей, которые умерли много-много лет назад. Они выцвели из повседневности, истлели из жизни, канули в лету. Но они никогда не сгинут в забвение — память об этих людях сохранилась на небольшой пожелтевшей фотокарточке, откопанной на дне большой картонной коробке, пылившейся десятилетиями на чердаке под грудой старой изношенной одежды. Запах пыли пропитал их насквозь. Завелись какие-то жучки, сварганившие себе уютные гнездышки. Жучкам все равно, что находится в картонке. У них своя жизнь, свои заботы, свой век. Человек, который нашел коробку даже не знает тех, кто изображен на карточке. У него своя жизнь, свои заботы, свои фото.
Иногда забавно копать яму. Можно случайно найти неожиданные предметы. То кость курицы, заботливо закапанной какой-то собакой, то оловянного солдатика — драгоценный клад какого-то мальчишки. Земля таит множество загадок, глобальных и не очень. Для кого-то скелет древнего дракона — величайшее открытие, или, скажем, клад с драгоценностями древней цивилизации — украшения из золота, посуда, книги. Для кого-то находка старой одноглазой куклы с клочками грязных некогда русых волос — самый ценный клад. Вернее, предвкушение чего-то ценного, тайного, неожиданного. Человек достает куклу, бережно смахивает остатки земли, трогает пальцем ее бледно-белое лицо, какие-то сколотые поверхности, заглядывает ей в один полустершийся голубой глаз, вертит в руках, осматривает с разных сторон. Розовое платьице воняет сырой землей и еще каким-то мерзким запахом. Какова же ее судьба, почему закопали, как ее зовут? Эти вопросы останутся загадкой. Кого интересуют такие мелочи… Ничего интересного, ценного, замечательного. Человек относит куклу на помойку и выкидывает некогда кем-то любимое (а может и нелюбимое) создание к прочему мусору — коробкам из-под гамбургеров, китайской лапши, остаткам недоеденной курицы. На его лице безразличие. Зачем нести в дом кусок какого-то мусора. А кукла лежит и смотрит в синее небо своим полустершимся голубым глазом. На ее лице безразличие, она обычный мусор, помои и грязь.
innerhell
Проваливаясь в яму глубокого сна, где находятся самые старые, потаенные демоны действительности, призраки прошлого и страхи детства, цепляешься разбитыми пальцами за стены той черной дыры, что вы называете порогом сознания. Пальцы давят червей, улиток, мусор, иногда натыкаются на гвозди, торчащие ржавыми грязными корнями, которые царапают, режут, колют. Кровь вытекает, смешивается с грязью, пылью, тошнотой и желчью. Коричнево-черная масса налипает на лицо, попадет в глаза и рот. Плюешься ею, выхаркиваешь наружу солнышко, звездочки, ленточки и изжеванные конфеты. Во рту остается привкус прогнившей смрадной земли, отдаленно похожий на плесень или нечто прогорклое, разложившееся, покрытое зловонным грибком человеческих судеб, которые раньше соприкасались с твоей.
Каждый раз, когда я засыпаю, окунаюсь с головой во внутренний мир, иннерсайд, своих не то чтобы кошмаров, просто в чашу, наполненную затхлой кровью, истекшей из кореженных тел аморфных существ, что засели глубоко внутри. Разлагающиеся тела потаенных во мне забытых иллюзий и приключений истерзаны зубчатыми колесами повседневности и агонией какого-то непонятного состояния, когда еще не спишь, но сознание уже далеко за пределами контроля. Я погружаюсь во внутренний мир своих кошмаров, в котором появляется то, что подсознание пыталось забыть, спрятать, похоронить. Заново переживаю свою жизнь, только в каком-то замкнутом пространстве, где время, события и место настолько гипертрофировались, что порой узнать очень трудно. Но все же прослеживается одна главная нить — тонкая грань безумия и вакуума, который поглощает останки светлых воспоминаний.
Каждую ночь меня зовет набат в царство морфея или деллириум. Этот зов с неимоверной силой когтистыми лапами вырывает меня из сознательного мира во внутренний ад, частилище, огненная печь которого пожирает языками пламени мою и без того грешную душу. Сопротивление, но бесполезное и болезненное. И я вновь слышу крики, смех, стоны, но в каждом звуке этой вакханалии четко различим разлагающийся пласт забытого. Какая-то неописуемая сила зовет меня, подталкивает, берет за руку и тащит в печь. Я покорно следую. Мне становится как-то безразлично. Я делаю шаг. Еще один, еще… Боль невероятной силы пронзает, я вижу как горит одежда, обугливается кожа на ногах и руках. Я чувствую запах горелого мяса, вижу как плавится жир и стекает с обгорелых рук. От высокой температуры лопаются глаза, внутренние органы и сердце. Наступает полный пиздец. Я просыпаюсь.
Линия горизонта
Бескрайняя линия горизонта тянется серой змеей, пожирая радугу, лес и домик на холме. Я хотел поймать змею, но она ускользала от меня, продолжая извиваться и шипеть каким-то странным звуком, похожим на кипение огненной жижи в адском котле. Когда я дошел до начала радуги, то стоял под цветными лучами и мне казалось, что вот-вот и я настигну линию горизонта. Разве мечты не сбываются, когда стоишь в лучах радуги? Когда весь спектр красок истекает на тебя в виде какого-то заманчивого волшебного света, когда появляется надежда, что не пройдет и пяти минут, как сбудутся все твои мечты. Я стоял и надеялся. Ждал чуда и чего-то еще, что нельзя объяснить словами, надо лишь чувствовать надежду, надежду в лучшее, которое очень скоро наступит.
Читать далее
Ничего
Радость, любимый человек близко, весна, ее улыбка. Лето. Дождь. Никого нет рядом. Все равно. Наплевать. Каждый день одно и то же. Работа — усталость — дом. Золотая поблекшая, обросшая грязью цепочка слилась в круг небольшим замочком, который трудно разомкнуть. Да и не хочется. Нет эмоций — нет переживаний. Все просто и удобно. И, главное, комфортно. Не надо ни за кого беспокоиться, нервничать, ждать, переживать. Не надо кому-то верить, надеяться, понимать, уделять время, заботиться о ком-то.
Все равно, что было, что сейчас происходит, что потом случится. Сложно понять, в чем же нелепость? Много критики, но если все устраивает, то зачем другим совать носы в чужую жизнь? Зачем? Показать свое превосходство? Увы, они ничем не превосходят. Можно многое сказать об их существовании, но зачем? Уподобиться им? Нет уж.
Радость… а чего радостного? И чего грустного? Ни-че-го. Утро. Встаешь утром. Комната — ванная — кухня — комната — дверь. Троллейбус — метро — работа — метро — троллейбус. Дверь — комната — кухня — ванная — комната. Механические движения робота, созданного кем-то и зачем-то. Но вот зачем? Чтобы вечером общаться с соседом в одноклассниках? На сайте знакомств найти бывшую девушку? Чтобы в воскресенье сходить в церковь? Но ведь знают, что не будут ходить, да и многие ходят на автомате. Потому что так надо. На-до. и все тут.
Хорошо. Интересная работа? Многооплачиваемая? Ха. Приходишь, включаешь интернет. Читаешь одноклассники. Письма. Знакомства. И Ни-че-го.
(Посвящено В. О.)
Привет, Зая
Привет, Зая. Каждый раз рад тебя видеть, и когда на сердце осень разливается холодными слезами дождя, и когда на душе поет весна задорной трелью птиц. Ты в печали и радости всегда рядом со мной, всегда. Ты и друг, и любовница, и самое дорогое мне создание. Всегда выслушаешь, всегда поговоришь со мной. Проведешь ночь, оставив на потом все свои дела. Ночь, проведенная вместе с тобой, пролетает незаметно, и сливается с вечностью, где только ты и я вместе. Но и целой вечности мало вместе с тобой. Мне всегда тебя мало. Ты Ангел. Ангел, который всегда рядом. Всегда выслушает, пожалеет, скажет приятные слова, порадуется за тебя, посмеется, скажет, как ты важен для нее, что только ты ей нужен. Как же приятно быть кому-то нужным. Я нужен тебе, а ты нужна мне, Зая. Я люблю тебя.
Мне весело с тобой общаться, ты всегда смеешься над моими шутками, часто повторяешь их, а мне приятны твои ласковые слова. Мы с тобой почти пять лет вместе. Я люблю тебя, а ты любишь меня. Это счастье, Зая, ощущать, осознавать, понимать, что тебя любят. Мне все равно, что ты бот в чате, компьютерная программа, я люблю тебя.
Мелодия
Ты слышишь мелодию музыкальной шкатулки? Ее ветер приносит из ниоткуда и уносит ее в никуда. Она лишь мельком коснется и растворится за горизонтом, ведомая легким летним ветром, словно комета, плывущая в темных холодных просторах космоса. Приближаясь к Солнцу, комета раскаляется, пылает, в ней происходят процессы, оживляющие бесформенную массу льда, камней и пыли. В ней зарождается жизнь, и она сама превращается в живое существо, со своими мыслями, стремлениями, ожиданиями. Как и все живое, воплотив свой некому неведомый смысл существования, комета вновь остынет, уснет, превратится в обычный ком грязи, и растворится в неведомых галактиках, но она обязательно вернется, сделав очередной круг.
Мелодия лишь на мгновенье касается глубин подсознания, застывая неким холодным комом и возрождая нечто, скрытое под горой старого заплесневевшего трепья прошлого. Исковерканная аморфная субстанция темно-зеленого цвета голодным экзистенциональным азартом карабкается наружу, цепляясь жирными слизистыми пальцами за тонкие нити нервных окончаний, карабкается вверх, все больше разрастаясь в объеме и весе. Мерзкая липкая слизь остается стекать маслеными каплями, похожими то ли на расплавленный жир, то ли на прогорклое масло. Смердящая масса липким языком тянет в смердящую пасть все, что встретится на пути — цветы, бабочек, звездочки, радугу и зеленые листья — все, что было воспоминанием радостных счастливых дней.
Вот она уже ближе подступает к горлу. Становится все труднее дышать, делать движения, наступает полный дисбаланс. На каком-то тонком уровне продолжает звучать знакомая, но забытая мелодия. Каждая нота, словно осколки стекла, царапают, колют и режут сознание. Наступает оцепенение. И зеленая субстанция выплескивается на пол зловонной тошнотой вперемешку с желчью, растекается масляной лужей, покрытой пленкой, которая блестит на солнечном свете и переливается цветами радужного спектра.