Жила-была овечка. Никто не знал как ее зовут, даже она сама не знала своего имени. Просто овечка, как и десятки других в отаре. У овечки был пастух и она очень любила его, потому что он заботился и любил ее. Каждое утро овечка просыпалась и радовалась пастуху. У нее всегда была вкусная вода, чтобы пить и пастух выбирал для овечки самую сочную траву, чтобы овечка могла вкусно поесть. Пастух любил играть с овечкой и овечка любила играть с пастухом. Пастух пел овечке песенки и играл на дудочке, а овечка танцевала. Овечка вообще очень любила танцевать и веселиться. И была очень жизнерадостной овечкой.

В один прекрасный день пастуху захотелось покушать шашлыка. Он очень любил шашлык из баранины. Собственно говоря, пастух и держал для этого свою отару. Забавно, наверное, играть со своей едой и петь ей песни.

Радостными восклицаниями обрушился осенний дождь людского осуждения. Обильный, холодный, беспощадный. Жадный, промозглый, непоколебимый. И ты стоишь под ним скованный цепями с безразличным выражением лица, словно плевать, как красноречиво стекают капли вниз, не оставляя никаких следов. Стоишь и смотришь на серую стену дождя. Никаких эмоций. Пусть себе развлекаются. Маленькие шавки всегда любят скулить, когда наступишь им на вертлявые хвостики или обгаженные лапки. Они извиваются под ногами, но не хватает духу укусить. Только лишь серая стена осеннего дождя скабрезных слов. И больше ничего. Разве это достойно твоего внимания? Можно продолжить дальше стоять, выслушивая их. Своеобразный катарсис, извращенная пурификация то ли души, то ли совести. Дождь хорошо смывает оседшую пыль. Можно освободить руки и открыть зонт. Пойти восвояси, плюнув на визги, шум и кровавое месиво слов, слившейся воедино толпы. Пойти, улыбаясь каплям осеннего дождя.

Я иду по площади Печали. Ветер скорби дует в лицо. Пронзает кожу острыми стальными иглами, обнажая и без этого истерзанное отвратительное мясо. Под ногами валяются опавшие серые листья с дерева надежд. Слышно как они шуршат и трескаются, когда наступаешь на них ботинками, грязными от налипшей глины воспоминаний. Грязные серые листья. Ха. Хочется давить их и еще раз давить. Стереть их в порошок, пыль, ничто. Чтобы ничего не было, чтобы ничего не стало. Чтобы лишь черный песок процесса аннигиляции бессмысленного существования покрыл брусчатую мостовую, по которой все-таки придется пройти куда-то, не знаю куда. Каждый шаг приближает то ли к смерти, то ли к достижению цели. С каждым шагом наступает понимание, что нет смысла продолжать путь. Хочется куда-то есть, чтобы было тепло и уютно. Как тогда, в тот теплый майский день, когда было так хорошо, легко и весело, что не хотелось, чтобы все заканчивалось. Но я иду, делая шаг за шагом. Уже на автомате, потому как нет поблизости подходящего места для отдыха. Делаю шаг за шагом. Может, цель изменилась? Тогда зачем было начинать идти? Как быстро все меняется. Площадь Печали уже становится площадью Бесконечности. Ветер скорби теперь есть ветер обреченности. Но под ногами валяются все те же грязные серые листья надежды.