Огонь, грех, хлам. Ночь, боль, крах. Где-то поблизости бушует стихия. Бум, бам. Гром и молнии пронзают ночную пустоту, словно острый нож разрезает черную бархатную вуаль, через порезы которой исходят лучи яркого электрического света. С каждым разом все ближе, с каждым шагом дальше, непрерывно молча молнии сверкают. Еще несколько мгновений и разряд пройдет через все тело, начиная с головы.

Почему-то вспомнилось ее лицо, пушистые локоны золотого шелка, игривые морщинки возле глаз небесного цвета, задорно вздернутый носик и ямочки на пухлых щечках, по которым уже текут слезы расставания. Слезы… что-то быстрое жаркое полыхнуло в груди, перерастая в боль и так же быстро превращаясь в пустоту. Пустота… уже ничего не важно. Не важно и то, что уже нечего терять, все потеряно было давно и лишь удар электричества смог разбудить старый образ, похороненный в памяти, как какая-нибудь фотография бесхозно валяется на дне ящика письменного стола под кипой бумаг и прочей мелочи. Никому не нужная и позабытая. Потерянное во времени воспоминание.

Необыкновенная тишина сменяется гулом в ушах, который становится громче и раздражительней. Темнеет в глазах. Тьма обволакивает как-то не так, как темная южная ночь нежно укутывает теплым пушистым пледом. Тьма пронзает холодом — колючим, мерзким, смертельным. Ледяные кристаллики впиваются в кожу, проникают под нее, достигают сердца и вместе с кровью растекаются по всему телу. А где-то вверху слышен зловредный хохот, переходящий в вопль: гори!

В комнате, лишенной окон и зеркал, оставшись наедине со своими страхами и одиночеством, испивая чашу, полную греха, слез и скорби, чувствовать биение истерзанного сердца. Каждый вздох пронзает стальными ржавыми иглами кровоточащие ошметки некогда наполненного любовью сосуда небесной гармонии. Каждое воспоминание разрывает, словно огромное хищное животное вгрызается крепкими массивными клыками в тушу поверженной жертвы. С каждым ударом сердца, сквозь многочисленные раны, вытекает кровь, оставляя причудливые следы, похожие на инопланетные русла рек, видимые в телескоп средневекового астронома. Тук-тук-тук. И снова кровь.

Кровь, пролитая на белоснежный лист бумаги, образует узоры, наполняя красным цветом белизну пустоты. Каждая капля растекается, заполняет своей массой пространство, на котором могло быть изображено что-либо, но, по каким-то сложившимся обстоятельствам, это пространство осталось неиспользуемым. Можно же было нарисовать пейзажи неизвестных стран, изобразить портреты прекрасных дам, увековечить нечто, что будет интересно еще многие года после, но все заполняет кровь.

Если приглядеться, включить фантазию, то можно увидеть в алых пятнах свежей крови какие-либо фигуры, но это уже будет самообманом. Это всего лишь красные пятна, которые подсохнут и превратятся в нечто отвратительное. Можно отнести лист бумаги к воде и постараться его вымыть, но вода лишь размажет кровь, смоет только самые верхние слои, которые не смогли впитаться в поверхность. Можно выкинуть бумагу, потому как она уже не годится для использования. Но сердце продолжит истекать кровью, изнемогая от бесчисленных ран, нанесенных своей же глупостью. Как легко ранить сердце. Очень просто нанести на нежную поверхность очередной порез. Но как трудно он заживает… долго, мучительно, страдая. Как просто любить и не делать боль самому себе. Но как сложно уберечь сердце от очередной раны. Любовь… всего лишь очередная декорация в театре скорби, где играют актеры боли под управлением режиссера страданий, который пишет самую жестокую пьесу на грязном клочке окровавленной бумажки.

Жарко. Что-то давит левый бок. Странно, но на потолке я отчетливо вижу ее лицо. Тени деревьев расчесывают ее волосы, свет фар проезжающих авто освещает лицо, а луна рисует сказочную улыбку. Точно такую же, как в тот последний день. День вечной разлуки и бесконечных мук, потерянный во времени и увязший в смрадной трясине внутренней боли. Сколько раз хотелось вычеркнуть из памяти все, но стальная проволока воспоминаний впивается в гнилую плоть сознания, не выпуская на волю ее образ.

Жарко. С каждым мигом, секундой, минутой огонь медленно поглощает мою плоть, эмоции, мысли, они словно сигарета заядлого курильщика. Паника внутри, где бушует пламя, и выражение спокойствия на лице. Я горю. Мне больно. Точно знаю, что сейчас огонь прорвется через плоть, пожирая ненасытно оставшиеся участки кожи. Безумие ожидания сковывает тело, выворачивая конечности в причудливые фигуры. Холодно.

Забавно скомкать бумажку, некогда белую и чистую, повертеть ее в руках, плюнуть и поднести к огню самой дешевой зажигалки. Подпалишь краешек, самую малость, и затушишь распускающийся цветок огня, наблюдая за тонкой ниточкой серого дыма. Потом снова повторишь операцию. Смотришь как пламя поглощает сантиметр за сантиметром, делая края безобразно-черными. Стоишь и радуешься, словно избалованный ребенок с жестокой улыбкой на невинных устах обрывает лапки пойманной им мухе. Стоишь и улыбаешься, смотришь, как тает в огне клочок скомканной бумаги. Нелепо, наивно, смешно и забавно.

Когда языки пламени подкрадутся близко к нежным пальчикам, тушишь этот клочок и комкаешь новый. Кладешь его на ладонь и поджигаешь. Вероятность обжечься велика, но некий азарт позволяет совершать подобные глупости. Бесцельные и несуразные за пределами ладони. Подумаешь, сожжешь какую-то бумажку, да не жалко. Ничего же не изменится. Пройдет пара минут и жизнь будет прежней, рутина поглотит с головой. Нелепо, наивно, смешно и забавно. Но это игры, в которые играют люди.

[Знаю. Думаю. Дышу.]

Осознание, как продажная девка, приходит с опозданием. Вроде и занимаешься с ней любовью, но остается осадок грязи, табачного дыма и слизи, которую хочется скорее смыть, не оставив и следа. Но отвратительная плазма проникает в каждую клеточку, затем гуляет вальяжно по закоулкам души, устраивая праздное шествие по извилинам мозга. Шагает медленно, словно крадется, оставляя глубокие следы, как на свежем снегу. Когтями выдирает из сознания то, что было похоронено под слоями пыльной ткани много времени тому назад. Осознание достает это нечто. Стряхивает пыль, подносит к источнику света, мол, любуйтесь, осознавайте себя полнейшим ничтожеством. И ты понимаешь, что именно ты и есть ничтожество. И приговор сей невозможно оспорить, потому как дело вынесено на суд своей же совести.

Осознание рождается в муках. Плод разрывает ткани и кожный покров. На чистой простыне остаются кровавые пятна. Адские муки, разрывающие чрево изнутри. Сначала показывается головка плода, потом ручки, тельце и вот он уже весь появился на свет божий. Через боль родилось осознание. Ты радуешься ему, проводишь пальчиком по скользкому тельцу, улыбаешься ему. Понимаешь, что чего-то достиг, чего-то понял…  А осознание вырастает, взрослеет, учится, работает, рождает детей и умирает, прожив насыщенную жизнь. И где-то глубоко внутри, на кладбище грез, воспоминаний и пережитого появляется очередная могила осознания.

Осознание будоражит сознание и мысли. Дает повод думать, дышать, понимать. Ты осознаешь, что был скотом, гадом, падлой. Что-то мерзкое ползет наружу, поднимается вверх и из пасти вместе с тошнотой выплескивается часть души. Души, которая радовалась, любила, ждала, надеялась, но этот кусочек был оторван непонятно почему и зачем. Причем оторван самым изощренным и варварским способом самим же собой. Можно списать на волю случая, но осознание дает понять, что виною всему был ты сам. Оно дает понять, предупреждая, что в дальнейшем душа может истечь последней каплей желчной блевотины.

Хех, забавно строить карточный домик недосказанных слов. Это даже более изысканно, чем созданные из грязной глины мыльные пузыри, в вакууме которых зиждется самая главная иллюзия человечества — пустота. Каждая карта накладывается на предыдущую картонку, образуется один слой, потом второй. Через некоторое время на столе возвышается целый карточный замок.

Но мы не будем останавливаться, зачем?! Мы будем строить целый город из карт, со своими улицами, площадью и храмом богам несбывшихся надежд. И уже на столе возвышается груда бессмысленно сложенных картонок. Какой в них смысл? Убийство времени? Потом же надо будет собирать карты, масть к масти, колоду к колоде. Но нам и этого мало. Мы продолжаем строить еще и еще. Даже одного стола становится мало. Мы переходим на пол, тумбочку, подоконник, шкаф. Строим невесть что, что подсказывает сознание в данный момент. Момент… нет бы остановиться и подумать перед тем, как воздвигать очередную груду. Нет же, мы, ведомые азартом, продолжаем дальше и больше.

Но настает момент, когда осознаешь, что все было напрасным и карточная империя лишь захламила комнату. И время-то уже ушло. Придется или ютится между карточными мегаполисами, или сломать к чертовой матери, выкинуть бессмысленный картон. Но чаще всего мы продолжаем обитать посреди хлама недосказанных слов, превращая отношения во вселенную дерьма и хлама.