Последняя глава

Мысли, образы, словосочетания, словно тысячи иголок или сотни ножей одновременно, колют мозг. Дичайшая боль. Хочется раскроить череп, достать это серое вещество и выбросить на помойку. Чтобы не болело, чтобы было легко и свободно, чтобы больше ничего не причиняло дискомфорт. Но боль обезумевшей змеей распространяется по всему телу по нервным окончаниям, заставляя мясной манекен биться в конвульсиях. Приступы тошноты зловонной маслянистой массой исходят наружу, на только что вымытый пол. Боль проходит через шейные позвонки, сковывает в причудливой гримасе лицо. На человека страшно смотреть — на гримасе застыла маска дикого ужаса. Боль распространяется через спину на руки. Пальцы скрючиваются, жилы в руках могут просто-напросто лопнуть. Синие вены чернеют отвратительными пятнами, а боль продолжает опускаться вниз, поражая сердце, легкие и прочие органы. По вегето-сосудистой системе гуляют спазмы, словно тысячи ватт электрического тока пронзают скукоженное тело, заставляя мышцы снова расслабиться, а затем сковывают импульсом конвульсии тело, из которого попытались выйти нечистоты. Изо рта, носа и ушей течет кровь, сердце вмиг замирает, наступает смерть. Занавес.

Кукла

Иногда забавно копать яму. Вырываешь метр за метром, слой за слоем. Откапываешь различные похороненные предметы, словно смотришь старинные фотографии людей, которые умерли много-много лет назад. Они выцвели из повседневности, истлели из жизни, канули в лету. Но они никогда не сгинут в забвение — память об этих людях сохранилась на небольшой пожелтевшей фотокарточке, откопанной на дне большой картонной коробке, пылившейся десятилетиями на чердаке под грудой старой изношенной одежды. Запах пыли пропитал их насквозь. Завелись какие-то жучки, сварганившие себе уютные гнездышки. Жучкам все равно, что находится в картонке. У них своя жизнь, свои заботы, свой век. Человек, который нашел коробку даже не знает тех, кто изображен на карточке. У него своя жизнь, свои заботы, свои фото.

Иногда забавно копать яму. Можно случайно найти неожиданные предметы. То кость курицы, заботливо закапанной какой-то собакой, то оловянного солдатика — драгоценный клад какого-то мальчишки. Земля таит множество загадок, глобальных и не очень. Для кого-то скелет древнего дракона — величайшее открытие, или, скажем, клад с драгоценностями древней цивилизации — украшения из золота, посуда, книги. Для кого-то находка старой одноглазой куклы с клочками грязных некогда русых волос — самый ценный клад. Вернее, предвкушение чего-то ценного, тайного, неожиданного. Человек достает куклу, бережно смахивает остатки земли, трогает пальцем ее бледно-белое лицо, какие-то сколотые поверхности, заглядывает ей в один полустершийся голубой глаз, вертит в руках, осматривает с разных сторон. Розовое платьице воняет сырой землей и еще каким-то мерзким запахом. Какова же ее судьба, почему закопали, как ее зовут? Эти вопросы останутся загадкой. Кого интересуют такие мелочи… Ничего интересного, ценного, замечательного. Человек относит куклу на помойку и выкидывает некогда кем-то любимое (а может и нелюбимое) создание к прочему мусору — коробкам из-под гамбургеров, китайской лапши, остаткам недоеденной курицы. На его лице безразличие. Зачем нести в дом кусок какого-то мусора. А кукла лежит и смотрит в синее небо своим полустершимся голубым глазом. На ее лице безразличие, она обычный мусор, помои и грязь.

innerhell

Проваливаясь в яму глубокого сна, где находятся самые старые, потаенные демоны действительности, призраки прошлого и страхи детства, цепляешься разбитыми пальцами за стены той черной дыры, что вы называете порогом сознания. Пальцы давят червей, улиток, мусор, иногда натыкаются на гвозди, торчащие ржавыми грязными корнями, которые царапают, режут, колют. Кровь вытекает, смешивается с грязью, пылью, тошнотой и желчью. Коричнево-черная масса налипает на лицо, попадет в глаза и рот. Плюешься ею, выхаркиваешь наружу солнышко, звездочки, ленточки и изжеванные конфеты. Во рту остается привкус прогнившей смрадной земли, отдаленно похожий на плесень или нечто прогорклое, разложившееся, покрытое зловонным грибком человеческих судеб, которые раньше соприкасались с твоей.

Каждый раз, когда я засыпаю, окунаюсь с головой во внутренний мир, иннерсайд, своих не то чтобы кошмаров, просто в чашу, наполненную затхлой кровью, истекшей из кореженных тел аморфных существ, что засели глубоко внутри. Разлагающиеся тела потаенных во мне забытых иллюзий и приключений истерзаны зубчатыми колесами повседневности и агонией какого-то непонятного состояния, когда еще не спишь, но сознание уже далеко за пределами контроля. Я погружаюсь во внутренний мир своих кошмаров, в котором появляется то, что подсознание пыталось забыть, спрятать, похоронить. Заново переживаю свою жизнь, только в каком-то замкнутом пространстве, где время, события и место настолько гипертрофировались, что порой узнать очень трудно. Но все же прослеживается одна главная нить — тонкая грань безумия и вакуума, который поглощает останки светлых воспоминаний.

Каждую ночь меня зовет набат в царство морфея или деллириум. Этот зов с неимоверной силой когтистыми лапами вырывает меня из сознательного мира во внутренний ад, частилище, огненная печь которого пожирает языками пламени мою и без того грешную душу. Сопротивление, но бесполезное и болезненное. И я вновь слышу крики, смех, стоны, но в каждом звуке этой вакханалии четко различим разлагающийся пласт забытого. Какая-то неописуемая сила зовет меня, подталкивает, берет за руку и тащит в печь. Я покорно следую. Мне становится как-то безразлично. Я делаю шаг. Еще один, еще… Боль невероятной силы пронзает, я вижу как горит одежда, обугливается кожа на ногах и руках. Я чувствую запах горелого мяса, вижу как плавится жир и стекает с обгорелых рук. От высокой температуры лопаются глаза, внутренние органы и сердце. Наступает полный пиздец. Я просыпаюсь.

Мелодия

Ты слышишь мелодию музыкальной шкатулки? Ее ветер приносит из ниоткуда и уносит ее в никуда. Она лишь мельком коснется и растворится за горизонтом, ведомая легким летним ветром, словно комета, плывущая в темных холодных просторах космоса. Приближаясь к Солнцу, комета раскаляется, пылает, в ней происходят процессы, оживляющие бесформенную массу льда, камней и пыли. В ней зарождается жизнь, и она сама превращается в живое существо, со своими мыслями, стремлениями, ожиданиями. Как и все живое, воплотив свой некому неведомый смысл существования, комета вновь остынет, уснет, превратится в обычный ком грязи, и растворится в неведомых галактиках, но она обязательно вернется, сделав очередной круг.

Мелодия лишь на мгновенье касается глубин подсознания, застывая неким холодным комом и возрождая нечто, скрытое под горой старого заплесневевшего трепья прошлого. Исковерканная аморфная субстанция темно-зеленого цвета голодным экзистенциональным азартом карабкается наружу, цепляясь жирными слизистыми пальцами за тонкие нити нервных окончаний, карабкается вверх, все больше разрастаясь в объеме и весе. Мерзкая липкая слизь остается стекать маслеными каплями, похожими то ли на расплавленный жир, то ли на прогорклое масло. Смердящая масса липким языком тянет в смердящую пасть все, что встретится на пути — цветы, бабочек, звездочки, радугу и зеленые листья — все, что было воспоминанием радостных счастливых дней.

Вот она уже ближе подступает к горлу. Становится все труднее дышать, делать движения, наступает полный дисбаланс. На каком-то тонком уровне продолжает звучать знакомая, но забытая мелодия. Каждая нота, словно осколки стекла, царапают, колют и режут сознание. Наступает оцепенение. И зеленая субстанция выплескивается на пол зловонной тошнотой вперемешку с желчью, растекается масляной лужей, покрытой пленкой, которая блестит на солнечном свете и переливается цветами радужного спектра.

Решение

Вновь раскапывать могилу утраченных иллюзий, разбитых вдребезги, разлетевшихся, словно мелочь, выпавшая из дырявого кармана вместе с белыми камешками, собранных в тупике беспричинного страха выбраться наружу через костлявые лапы жизненной справедливости, которая утратила всякое понимание действительности, покрылась плесенью повседневных бактерий, распространяющихся быстрыми темпами день и ночь, словно прожорливое чудовище-некрофаг, хаотично ползущее на слизистом брюхе куда-то, неважно куда, но где есть что поглотить, что сгнило, стухло, разложилось, но все еще трепещет смердящим мясом в лунном свете или валяется без какого-либо толка, покрытое седым туманом забвения и безразличия со стороны прохожих, которые становятся тем же самым мясом, выкинутым в кювет, в канаву, сток, при потере дееспособности или когда перестают быть нужны кому-то, да, когда кто-то перестает быть кому-то нужен, то что остается делать, как только сгинуть в обочине, наполненной грязью, мусором и вчерашней дождевой водой, покрытой коркой опавших листьев, окурков и прочей, прочей прочей фигней, которая свалилась с зеленого дерева, когда была непогода, и ураган сметал с древа жизни засохшие плоды, утерявшие всякое стремление к продолжению, но таково было их решение, которое имеет право на существование.

Перышко

Легковесное течение жизни, словно легкое перышко плывет по ручью куда то восвояси. Потом перышко натыкается на щепку, немного останавливается на месте, то ли само, то ли с помощью потока оно вырывается снова на простор. И плывет дальше по течению неизвестно куда, до новой преграды, щепки, камня.

Одни препятствия пересечь легко, другие сложнее. Есть и такие, о которые перышко деформируется, изменяет свою форму, теряет некоторые части себя, например, когда оно зацепилось за ветку, то поцарапало бок, тонкие волокна порвались. Но перышко продолжило свое путешествие.

Перышко не знает, куда плывет, нет определенного пункта назначения, нет гавани, где бы оно могло остановиться. Оно просто плывет, несомое быстрым течением. На пути встречаются другие перышки или даже мусор, окурки,опавшие листья. Перышко по-разному взаимодействует с ними. Иногда пачкается, иногда плывет вместе с себе подобными. Любое взаимодействие накладывает на перышко определенный отпечаток. Без этого никак. Деформирует, меняет траекторию движения, сбивает с курса.

Но перышко плывет себе, не ведая ни цели, ни результата, ни смысла путешествия. Ни-че-го. Да и все равно куда плыть, что ждет впереди, какая судьба уготована. Только широкий водный простор лежит впереди.

Останки памяти

Останки памяти гниют кривыми ржавыми гвоздями, заколоченными в доску экзистенциональной нелепицы, выкинутой чей-то доброй рукой в мусорный бак зеленого цвета, где куриные кости, очистки картошки, использованные презервативы, арбузные корки, гнилая колбаса, свекла, покрытая плесенью, и вся эта масса полита вчерашним прокисшим борщом, да, вялотекущее время не жалеет ничто, даже ржа превратится в песок, а затем в небытие.

Сумятица расплесканной по полу блевотины, над которой уже роятся зеленые мухи, истерзанным, вымученным символизмом достопочтенно вникает в суть происходящего, наблюдает как бы со стороны на сугубо индивидуальную картину весенней суеты, истекшей пьяным солнечным светом, цветом молодой листвы, теплым дождем и радостными лицами безмятежных прохожих, бредущих на край земли за своим счастьем или просто к черту.

Недописанные строки житейских поэм, вырывающиеся шумной оравой из глубин пустого сосуда, который жаждет наполниться сладким прохладным вином, но, по иронии судьбы или потаенного своего же желания, сосуд будет наполнен желчью из неистощимого источника, берущего начало в глубинах подсознательных страхов, досад, обид, терзаний, которые забиваются окурками и прочей мерзопакостной слизью, которая покрыла все стенки колодца, и чистая родниковая вода уже не сможет наполнить ржавую консервную банку, называемую сосудом человеческого счастья.

Тишина

Я уже достаточно давно не слышал, как звучит тишина. Звуки улицы, телевизор, радио, соседи — все, что угодно, но не тишина, когда не слышно даже собственного дыхания, пронзающего серую пелену сгустка одиночества. Посторонние шумы иногда мешают сосредоточиться, сконцентрироваться на своих мыслях, ощущениях, познании себя. Извне доносятся крик ребенка, лай собаки, шум водопада, проезжающая машина, и мысли, и без того стремящиеся покинуть буйную головушку, улетают восвояси, не оставив и следа своего мимолетного существования. Мысли, словно бабочки, порхают в синей синеве бескрайнего неба, летают из стороны в сторону, а как же тишина? Абсолютная тишина, чтобы даже не слышать своих мыслей.

Даже если закрыться в пустом кабинете, без окон и кондиционера, всегда найдется нечто, что помешает тишине. Даже если в уши вставить беруши, все равно будет слышно сердце, неутомимый моторчик, который стучит себе сам по себе. Иногда ему больно от того, что с ним пытаются играть. Больно и от того, что оно любит, теряет, осознает, что уже все потеряно и ничего не вернуть, но оно продолжает стучать в той тишине, которая как бы есть, и как бы нет.

713

Прощаюсь с тобой. Ты уходишь, словно дым сигаретный растворяется в немой пустоте бесконечного вакуума застывшего сознания. Когда осознаешь, что уже никто не будет тебя ждать, радоваться, улыбаться, хочется раствориться в том дыму, и улететь. Воздушный змей прорывается в циклоне из когтей прошлого в ладони будущего, будущего, которое еще миг назад казалось безоблачным и ярким. Что ж, дождь тоже нужен. Сухая умершая земля потрескалась под палящими лучами газообразного шара, который кровожадными языками пламени пожирает мечты, надежды, веру. Но идет дождь, и земля снова впитывает живительную влагу, начинает расти трава, цветы, деревья. Но уже не такие, как были раньше. И это нормально, как и любой процесс эволюции. Некоторые этапы бывают революционны, и рождение проходит болезненно, но все-таки появляется новая жизнь, с учетом прошлого опыта, кармы. Новое существо делает первые шаги по зеленой траве. В маленькую ладошку садятся бабочки, ребенок улыбается, пытается потрогать пестрое насекомое, но бабочка неожиданно улетает. Малыш пытается ее догнать, бежит, падает, поднимается, снова бежит…

И весь круг повторяется. Рождение — жизнь — смерть. Когда умирает любовь, то звезды меркнут, когда умирает дружба, то идет дождь, когда умирает ничто, то ничего и не происходит. Ни-че-го. Только лишь дым сигарет заполняет вакуум пустоты осознания. Да, тебя больше нет.

Старик

Серая пелена безысходности где-то на пороге между светом и тьмой. Сны становятся кошмарами, кошмары воплощаются кореженными аморфными фигурами. Дым застилает глаза. То ли полумрак, то ли полусвет. И нет никакой надежды. Нет будущего. Нет ни облачка, похожего на замок из сказки или корабль, вернувшийся из дальних стран, ни птички, сносимой штормовым ветром за горизонт океана, ни воздушного змея, беззаботно парящего в лучах заходящего солнца. Есть только бескрайнее серое небо. Пустота. Бескрайняя темно-серая пустота, поглощающая остатки сознания. С неба падает то ли снег, то ли пепел. Бесцветный, безвкусный, бесчувственный. Пробуешь поймать его ладошкой, но он исчезает, не коснувшись руки. Появляется из ниоткуда и уходит в никуда. Пустошь человеческого сознания. Безвременье и небытие. Удушающая масса сопрелого воздуха разъедает изнутри легкие и наполняет организм едкой гарью бесцельно прожитой жизни.

Скоро рассвет, уже гаснут фонари. Старик идет по набережной. Его взгляд устремлен в никуда, словно он ничего не замечает вокруг. Кружится снег белыми хлопьями, падает ему на ресницы и остается на них налипшей белой массой. Если взглянуть со стороны, то в глазах его можно увидеть ту пустоту, что контрастом отражена от окружающего мира. Ухоженная дорожка, опрятные бордюрчики, яркие фонари, аккуратно подстриженные кусты, белые скамейки. На одной из лавочек сидит девушка в белой беретке и синем плащике и читает книжку. Она отрывается от чтения, улыбается и машет ему рукой. Он помнит ее смех и улыбку. Какие красивые у нее глаза. Яркие-яркие фиалки. Он помнит… На другой лавочке сидит компания молодых людей и поет песни. Им весело. Слышен звон гитары и смех. Молодость. Радость. Веселье.

Холодный ветер от реки уносит прочь все тени. Они растворяются в серой пустоте настоящего. И нет ни девушки, ни друзей, ничего. Только хлопья белого снега падают на глаза. Пустые глаза, но счастливые. Потому что он помнит. Помнит хорошее и плохое, веселое и грустное. Он помнит жизнь. А теперь старик идет в забвение и бесконечность. Навстречу новым воспоминаниям.